BOOK
И ВСЯ ЛЮБОВЬ  Обзор книг Донны Тартт Часть 1. О радостях земных. Щегол  Текст - Галина Рэмптон  С четверть века назад один мой самарский знакомец походя сформулировал: Старость  это когда сужается круг вещей, которые тебя радуют.  Подразумевались простые радости бытия, а не пафосные состояния души, типа любви, вдохновения или религиозного экстаза.  Фраза шокировала и въелась в память навсегда.  И далее по жизни я то и дело тихо ужасалась, замечая финиш очередной малой радости.  Среди прочего угас интерес к чтению современной художественной литературы, преимущественно англоязычной, изданной в Британии и за океаном, что обусловлено территорией проживания.  Ну не колышат уже конструкты чьего-то чужого ума.  Жизненного пространства больше не хватает, чтоб над вымыслом слезами обливаться  тут от реальной злобы дня кровь стынет, да с житейскими драмами не соскучишься  сдались ещё чужие и выдуманные!  В общем, поезд ушёл и станцию фикшн проехал определённо.  Замётано, возврата нет.    И вдруг нате вам, стряслось невероятное, но очевидное: по доброй воле и без принуждения, в один присест осилила целый роман!  Книжища здоровенная, страниц ровно семьсот семьдесят одна.  В отзыве на неё, пусть и архи-хвалебном, некто Стивен Кинг ехидно советовал читателю обращаться с томиком аккуратно  ежели, неровен час, уронишь себе на ногу, травмы не миновать.  К тому ж фолиант в твёрдой обложке  чай, за кровные 20 фунтов.  Весит примерно столько же.  Ну пусть половину.  Не выронила однако.  Держала цепко, из рук не выпускала, пока не добила до конца, не имея сил оторваться.   И ведь не криминальное чтиво, не вполне триллер, не так, чтобы уж совсем про любовь, не утопия и не анти-, не про вампиров, русских шпиёнов или живых мертвецов, не про родителей-изуверов, не про кошмары социалистического ада.  Из газет я уже знала, что название роману дала малоизвестная картина, почти миниатюра (размером меньше листа бумаги формата А1) одного из самых блестящих учеников Рембрандта - нидерландского художника 17-го века Карела Фабрициуса.  На ней крохотный щеглёнок сидит на насесте, привязанный за лапку к железному кольцу, весь такой настоящий, живой и грустный в неволе.  Я успела узнать, что Фабрициус особое внимание уделял оптической точности, и что интимность и простота картины почти затмевают мастерство, с которым она написана.  Гармония цвета и формы, шероховатость текстуры красок, мечта о воле, совершенность несовершенства, преходящесть и бесценность маленькой жизни  реальной и запечатленной, птичьей и человечьей  всё это сублимировано в картине мастера.  И много, много большее.    Ещё не раскрыв книгу, я уже была в курсе, что в возрасте тридцати двух лет Фабрициус погиб вместе со всей своей семьёй в Дельфте, при взрыве порохового склада, который разрушил треть города, и унёс много жизней.  И что уцелели и дошли до нас лишь считанные полотна Фабрициуса; среди них  Щегол.  И что вся эта история, начиная с самой картины, теперь приковала к себе возбуждённое внимание (чтобы не сказать: ажиотаж) читающей части человечества, а к Щеглу, который выставлен в Гааге, в художественной галерее Маурицхёйс, не зарастает народная тропа поклонников Донны Тартт и её нового супер-бестселлера.  Впрочем, туда устремляются и те, кто книги не читал: благодаря ей, маленький шедевр нынче у всех на устах. Но хотя картина-то реальна, Тартт поместила её в начисто вымышленную, целиком придуманную ею ситуацию и в три временных отрезка: примерно в наши дни, в начало нулевых, и в те годы, что прошли между нашими днями и уже больше не нашими.  Щеглобум довёл до моего сознания, что практически всё повествование, кроме начала и конца, - флэшбэк, вспышка памяти главного героя: Теодора Деккера.  Как он умудрился за несколько часов навспоминать на сотни страниц  дело десятое.  И как удалось тогдашнему, в начале нового Милленниума, тринадцатилетнему Тео уместить в фокус своего внимания, усвоить, загрузить в свою память, а потом распечатать широчайшие панорамы пространств и событий, полутона человеческих отношений, микроскопически точные детали окружающего мира, тончайшие оттенки переживаний, неподъёмные для разума подростка, будь он хоть трижды гением  меня тоже не больно-то волновало.   Потому что, сыгнорировав назойливые спойлеры рекламы, и придушив в себе малейшие поползновения к скепсису, я позабыла обо всём на свете и с первых же строк влилась и впилась в Щегла, как чорт в грешную душу.  Я ушла в него, как батискаф  на океанское дно.  С головой, с руками и ногами, на десять дней, почти без сна, еды, работы и пользы для живых людей, пропала в нём, как полярник Скотт  во льдах Антарктики.  Я попала под гипноз этого романа, со всеми потрохами погрязла в нём, потеряв себя.  А когда дошла до последней точки, то не сразу нашла, долго не могла (и не хотела) вернуться на круги своя, туда, где Тео, с его вариантом Вселенной, с его грехами, двойной игрой, кошмарами и прозрениями, с его горячечными рефлексиями в полубреду-полуяви и балансированием на острие ножа  не было и в помине.  Примерно с месяц потом настоящее интересовало меня в той же мере, в какой одержимого занимает всё, кроме предмета его помешательства, без ума влюблённого  всё, кроме объекта его страсти, а шелудивого  любая мысль, кроме как о бане.  Я прожужжала Щеглом все уши родным и знакомым, опротивев не только им, но и самой себе.  Уже прочитанный килограммовый кирпич Голдфинча я повсюду таскала с собой, а ночью прятала его под подушку.  Так и продолжала по инерции жить внутри Щегла, пока реальность не выволокла меня оттуда за шкирку, и не дала хорошего пинка.  Подобно тому советскому востоковеду, который в Японии на каком-то банкете впервые встретил профессиональную гейшу и пребывал в блаженной уверенности, что та весь вечер подмигивала и улыбалась лишь ему одному, тогда как плутовка успела охмурить всех мужчин за столом, я поддалась иллюзии, что эта книга написана специально для меня.  Это - моя книга.  И если она - на любителя, то им я как раз и оказалась.  Меня ничуть не смущало, что жизнь в ней была не та, какую я знаю, не та, которая есть на самом деле, а та, что от начала до конца сочинила Тартт.  В этой, реальной жизни я - простой смертный, который, так же, как все, с переменными охотой, покорностью и успехом, тянет лямку земного бытия, становясь то игрушкой, то баловнем, то изгоем и подопытной морской свинкой Бога (или Рока?) - с давно уж наработанной и вроде бы устоявшейся системой координат Добра и Зла.  А в той я сделалась отвязным, надмирным, бестелесным и безбашенным невидимкой, соглядатаем, конфидантом, немножко соучастником и подельником, свободным радикалом, начихавшим на ограничения, условности, законы и нормы морали.  Мне не перед кем было держать ответ за содеянное, не за что каяться и не о чем сожалеть.  В ту жизнь меня допустили с единственным, жёстким, но резонным условием: быть преданной тексту, предельно и безраздельно внимательной к нему.   Титанических усилий, впрочем, не понадобилось - полный лексических и метафорических щедрот, точный в каждом звуке, ритмически и синтаксически непогрешимый, почти музыкальный, текст сам читался.  Все случаи когда-либо ранее испытанного мною саспенса, то есть, подвешенности, беспокойства в ожидании развязки, бледнели и меркли перед  тем, что я чувствовала, открывая каждую новую главу Щегла.  Кстати, за одни лишь их названия можно было влюбиться в книгу до потери пульса: Урок анатомии, Морфинный леденец на палочке, Бадруддин, Ветер, песок и звёзды, Идиот...  Эпиграфы к ним, правда, показались мне чрезмерными. Если чтение вообще можно отнести к разряду увеселительных мероприятий, то читать Щегла было истинно адовой забавой.  Ведь его саспенс - не книжного и не киношного свойства.  Лениво любопытствовать, чем дело кончится - так вопрос не стоял.  Лично в меня вселилась животная материнская тревога за Тео: только бы не прокололся!  Не замёрз, не заболел, не оголодал, добрался из погибельного Лас Вегаса в родной Нью Йорк, нашёл кров над головой и попал бы, наконец, к добрым людям под крыло!  Только бы не угодил за решётку или в лапы соцслужб, не сошёл с ума, не потерял сокровища и ласкового пёсика-мальтийскую болонку Попчика, не погиб от передозы или бандитской пули и не наделал ещё больших глупостей!  И поскорее выбросил бы свои поганые пилюльки нафиг, форева!  Всё остальное  нерелевантно.  Я молила его: любой ценой, выживи, Тео.  Без паники: нам бы век простоять да жизнь продержаться.    В угаре эмпатии, жадно глотая страницу за страницей, я посылала ему, юному и уже повзрослевшему - на Манхэттен, в Неваду, в Амстердам - телепатические сигналы: Тео, деточка, с тобой случилась дикая, непоправимая беда.  Да, убита твоя любимица, умница-раскрасавица, подруга и защитница, искусствовед и хороший человек: твоя мама Одри.  Ты потерял её, потерял точку опоры в жизни, а заодно и крышу над головой, вместе с дорогими тебе мамиными вещицами.  Ты больше ничей не сыночек - озорной, впечатлительный, умный, опрятный и хорошо воспитанный.  Ты теперь - сирота бесприютная.  Весь твой мир в одночасье рухнул, уничтожен бомбой террориста, взорван в музее Метрополитен, куда тебя с мамой занесла нелёгкая в ненастный и несчастный день, и где среди обломков, в клубах дыма и пыли, началась твоя эпопея со злосчастным шедевром и с таинственным перстнем.  В нежном, самом ранимом возрасте, бесправный, слабый и уязвимый, ты остался один на один со злодейкой Судьбой.  Всё так, всё ужасно, но это ещё не повод губить себя.  Одиночество в сущности не такая уж страшная штука, если вдуматься, и с этим вполне можно жить.  Всё утрясётся - вопрос времени.  Да и не столь уж космически ты одинок.  Ну пусть не особо заладилось с выморочным и эксцентричным (по меньшей мере) семейством Барбуров, в их фешенебельных апартаментах на Парк Авеню, но ведь есть же в Большом Городе и замечательный антиквар Хоби, похожий на ирландского поэта со старинного дагерротипа, есть рыжеволосая фея Пиппа - такой же подранок, как и ты...  Пока я эдак причитала, медленно, но верно раскручивалась бешеная спираль интриги.  Всё оказывалось много сложнее, нелинейнее, запутаннее.  Как чорт из коробочки, вдруг выскочил на сцену беглый папашка Ларри Деккер, игрок и алкаш, обуреваемый и другими смертоносными страстями.  С ним - шалава Ксандра (глаза, как пули, мелкие, щелястые зубки, загар, ванильная вонь блеска для губ и какого-то дрянного диетического коктейля, химически стимулированный сдвиг по фазе, все дела).  И ухнула твоя тихая жизнь в тартарары, захороводилась опасной свистопляской, и завеяло тебя, дружище, в места странные и отдалённые, куда Макар телят не гонял.  Твоя комната теперь похожа на ту, где в телевизоре обычно убивают стюардессу.  А небо над тобою - огромно, как то, что простирается над океаном, тонкий, горячий воздух щекочет ноздри пыльными запахами пустыни.  И кругом - пустыня, холодная пустота минерала, неон и бетон, бензозаправки, автопарковки, супермаркеты и драгсторы, бесконечные ряды одинаковых пригородных домов, напоминающих надгробья. Всё меньше надежды на то, что герою удастся выбраться живым и невредимым из роковой переделки.  Обнажаются всё новые слои, залежи, горизонты неведомого ему, чужеродного и пугающего мира.  Вусмерть грозят укатать пацана крутенькие американские горки.  И здесь, в Неваде, и далее, годы спустя, в коловращеньи нью-йоркского высшего света, в глухих бруклинских переулках, в тёмном подбрюшьи мира искусства, в хрустальную рождественскую ночь на опустевших улицах Амстердама - мягко и незримо, но всё настойчивее, ближе, интимнее подползают казённый дом, долговая яма, безносая с косой...  И Тео, вопреки моим увещеваниям, бросается всем напастям прямо в распростёртые объятья.  Ах, Донна, Донна, вундеркинд из Диксиленда, вечная девочка-загадка - и чего ты только не насочиняла за одиннадцать-то лет!  Одного прекрасного и ужасного Бориса Павликовского на отдельный том хватило бы.  Он возник из ниоткуда, подал голос с камчатки на уроке, где шла дискуссия о Генри Торо.  А потом заполонил собою лучшие главы Щегла - этот Гаврош эпохи глобализации, диккенсовский Artful dodger, Ловкий Плут новой формации, маленький разбойник, корсар 21-го века.  Неприкаянный, заброшенный и зашуганный своим жестоким отцом - украинским горным инженером - парубок к своим пятнадцати годам успел исколесить весь белый свет, от Аляски до Саудовской Аравии.  Борис - полурусский-полуполяк-полуукраинец (почему бы и нет?), родился в Австралии, философ и полиглот, в т.ч. по части блатной фени с матом.  Орфографических ошибок в русско-украинских эксплетивах от Донны не дождётесь, всё точно, как в аптеке.  Борис уже изрядно понадкусывал запретных плодов с Древа Познания.  Поначалу неряшливый заморыш, одной ногой в отходняке, беззащитный и беспризорный шкет, а ближе к финалу - хитрый, как лис, и всемогущий, как Аллах, весь в Армани, платине и брильянтах - стал найлепшим корешем бедного Тео на всю оставшуюся книгу, хотя и не без продолжительных тайм-аутов.  Храбрый, коварный, преступный и неотразимый хлопец до того гипер-реален и узнаваем, что начинаешь сомнамбулически искать номер его мобилы в своих контактах - помнится, тебе ж этот мальчиш-плохиш и чловек з желяза встречался где-то в пампасах, кажется, на рубеже столетий...    Не так ли полубессознательно и невесть в какой реальности шукаем мы крохи любви там, где она и не ночевала?  Как искал её Тео, а она ему всё не улыбалась и вряд ли уже когда сподобится.  Вообще-то он и сам всё резюмировал, вернее, Донна Тартт - его устами.  Мол, в некой средней зоне, по краю радуги, в пространстве между реальностью и точкой, где наш разум её постигает, между этими разными и размытыми поверхностями, являются нам красота, магия, искусство.  И вся любовь.  И только-де ради шанса вступить в эту многоцветную нейтральную полосу между правдой и неправдой, и стоило пускаться во все тяжкие, а потом на этом свете задержаться, чтобы сесть и написать историю про Финча.  Стоп, так не пойдёт.  Читайте роман сами, дамы и господа.  Не упускайте эту радость - редкую что в старости, что в младости, с учётом смутных времён на дворе.  Донна как-то (не сразу ли после своего дебюта?) обмолвилась, что носит в себе всего пять книг.  Три теперь готовы, до четвёртой, если сильно постараться, через десяток годков хоть и сложно, но можно ещё дожить.  На пятую рассчитывать уже не приходится.  Не для меня, как говорится, придёт весна.        	(2015, Норфолк)
© RussianUK. Alll rights reserved Tel: 0208 445 6465
HOME HOME