© RussianUK. Alll rights reserved Tel: 0208 445 6465
HOME HOME
Лондон как состояние души Кто-то из классиков – то ли Белинский, то ли Герцен – мудро заметил: “Чтобы написать хорошую книгу о России, нужно из неё сначала уехать.” Мне представляется, что классическая мудрость эта применима не только к России, но и к любому покинутому тобой месту, к которому был привязан и где когда- то был счастлив. Вот уже в который раз покинул я Лондон, невзирая на многократные советы друзей о том, что из Лондона, дескать, уезжать нельзя. Я и сам знаю, что нельзя, но всё-таки уезжаю, бросаю его – как опостылевшую, но всё ещё любимую, подругу, чтобы всякий раз тосковать чуть не до боли, и потом – наперекор всему – возвращаться... В городе этом, несомненно (для меня, по крайней мере), присутствует некое «женское» начало. Не случайно, говоря о Лондоне, англичане употребляют порою местоимение «she»... Никогда, пожалуй, не скучал я по Лондону так сильно и навязчиво, как в этот последний свой отъезд. Может, настало время засесть за книжку о нём? О Лондоне как о состоянии души? О городе-хамелеоне, с его удивительной способностью грустить и радоваться вместе с тобой? О городе, каждый день открывающем новые горизонты, дарящем надежду и тут же впрах её разбивающем? «Став западным человеком и - более того – лондонцем, Витальев...» и т. д. - отрывок из рецензии на одну из моих книг в газете «Financial Times».  Меня всегда умиляло это немного позёрское и  весьма  самоуверенное «более того». Но с годами стал я понимать, что рецензент, фамилию которого мне сейчас не вспомнить, был прав, ибо «лондонец» - не просто указатель места проживания, а скорее почётное звание, присуждаемое тем, кто – осознают они это или нет – выиграли главный приз в лотерее жизни; звание, которое присуждается навечно и, как приговор, является окончательным и отмене не подлежащим.  Открытки моего детства Вы спросите, откуда берёт начало эта страсть?  Скорее всего, из моего харьковского детства, когда с тремя другими семилетними мальчишками я (не по своей, разумеется, воле) начал изучать английский язык. Частного преподавателя, нанятого нашими родителями, звали Григорий Александрович Полонский. Это был высокий крепкий старик с зычным голосом и с развесистыми запорожскими усами. В детстве обучался он в дореволюционной ещё гимназии, которую окончил в достопамятном 1917-м году, в совершенстве овладевши - как, впрочем,  и все его однокашники – тремя живыми и двумя «мёртвыми» (латынью и древне-греческим) языками. Григорий Александрович обитал на загадочной харьковской окраине  Холодная Гора. Он приходил к нам в дом с большим потрёпанным портфелем, в котором хранились открытки с видами Лондона из отпечатанного методом тяп-ляп типографией “Красный пролетарий” набора под названием “Города капиталистического ада” (или что-то в этом роде). Открытки эти выдавались нам по одной в качестве приза за прилежание в изучении английского: за три “пятёрки” подряд – Пиккадилли; за пять – Букингемский дворец; за десять, разумеется, нечто более политически значительное – как, например, могила Карла Маркса на Хайгейтском кладбище с его же (Маркса) карикатурным бюстом (непропорционально-огромная голова и дико- выпученные глаза, взирающие на мир с какой-то дебильной злобой). Мы гордились этими открытками, завоёванными в неравных сражениях с неправильными глаголами, и – на утеху родителям - неряшливо вклеивали их в специальные альбомы. Помню, в мою “пиккадилльскую” картинку  был кем-то (не иначе, как бдительным открыточным цензором с целью придания ей правильного политического баланса) наспех  впечатан плохо нарисованный британский “рабочий” в кепке. Он стоял на ступеньках у статуи Эроса, и в руках у него был плакат с надписью “1st of Mey” - именно так: “Mey”, что в наших всё ещё сугубо русско-язычных мальчишеских глазах придавало картинке нечто кошачье. До сих пор, проходя по Пиккадилли, я непроизвольно смотрю под ноги, дабы не споткнуться невзначай об одну из воображавшихся нами в детстве  многочисленных пиккадилльских кошек... Заработать “пятёрки” на “Пиккадилли” (не говоря уже о Марксе) было отнюдь не просто. И не только потому, что – среди прочего – нам нужно было повторять на каждом уроке вызубренную наизусть по-английски “Клятву юного пионера” (не то, чтобы Григорий Александрович был ярым советским патриотом, но как учитель – пусть даже и частный – он должен был, так сказать, “соответствовать”). Нет, главная наша трудность в завоёвывании лондонских открыток состояла не в завывании идиотской “Клятвы”, а в том, что методы преподавания у нашего учителя были весьма своеобычными. Позднее их, наверное, окрестили бы “силовым погружением в языковую среду”, но  ввиду о полнейшего отсутствия в нашем промышленном – и, к тому же, закрытом для иностранцев, за исключением тогда ещё дружественных китайских студентов -  украинском городе этой самой среды,  нашему наставнику приходилось искусственно (и, на наш взгляд, довольно болезненно – в прямом смысле этого слова) её придумывать. Так, например, при изучении глагола “to pinch”, наш Песталоцци больно ущипывал одного из нас за щёку и не разжимал своих цепких дореволюционных пальцев до тех пор, пока жертва не взвизгивала: “Stop pinching!!!” Думаю что, по современным меркам, заклеймили бы Григория Алексадровича садистом или даже педофилом, но на самом-то деле ничем подобным он вовсе не являлся, был прекрасным преподавателем, и впитанные с болью чужеродные словечки врезались навечно в наши безропотные мозги (и в щёки тоже).  Как-то раз он забыл у нас дома очки, а через два дня  позвонила его жена и сообщила, что он умер. Очки его так и остались лежать на нашем столе, и, помню, я долго глядел на них, поражаясь их внезапной пугающей ненужности... Учитель умер, но трофейные лондонские открытки остались. Я  рассматривал их часами, и, невзирая на ужасное качество печати, любовался неповторимой цветовой гаммой Лондона: красные автобусы и телефонные кабины на фоне белых фасадов городских зданий... Вот так, наверное, я стал англофилом, а точнее лондонофилом, если существует такое слово, и когда впервые приехал в Лондон из Москвы много лет спустя, моей первой мыслью было: как похож он в реальности на расплывчатые открытки моего детства!  Даже несуразный “рабочий” с плакатом стоял на своём месте возле Эроса, только написано на плакате было не “1st of Mey”, а “The  end of the world is nigh!”, что, как я уже точно знал, было неправдой, поскольку для меня настоящий мир только начинался. Я осознал вдруг с необычайной ясностью, что все эти годы жил в чужой мне стране и лишь теперь оказался дома... Кандидат лондонских наук  Немало воды утекло с тех пор под мостами реки Темзы. Я вскоре поселился в Лондоне и принялся изучать его как науку и учить его наизусть – не как пионерскую клятву, а как многострофную поэму, у которой есть начало, но нет конца.  Я нашёл себе здесь  и дом, в котором родился (как лондонец) – с красным драконом на крыше и с вишнёвым деревом у входа; и первую школу (пусть не мою, а моего сына); и первую свою (“западную”) любовь. Есть у меня в Лондоне особо любимые уголки. Это маленькое кафе в подвальчике с окошками у потолка на Upper Regent Street, откуда – с одного только столика – видны  лишь проплывающие над тобой головы прохожих (я называю его “Вид с того света”), и я иногда замечаю среди них лица родных и друзей, давно канувших, как говорится, в мир иной... Это цветущий испанский сад – с каштанами, тенистыми “бунинскими” аллеями, беседками, утками и даже фламинго - на крыше (!) универмага в районе Кенсингтон (чтобы попасть в него, нужно сначала подняться на шестой этаж на обычном учрежденческом лифте)... Это заброшенный и почти всегда безлюдный парк в самом центре – на Lincoln Inn Fields (кстати, юристам этого самого Lincoln Inn много столетий назад была предоставлена особая привилегия – не вставать при провозглашении тоста за короля/королеву, и они пользуются ею до сих пор!). Это и Тилбурнский женский монастырь (рядом с Мраморной аркой), который можно посетить ежедневно с трёх до четырёх часов дня – единственные 60 минут в сутки, когда его обитательницам – францисканским монашкам – разрешается разговаривать (“Что-то я сегодня слишком много болтаю,” сетовала старушка-монашка, водившая меня по старинной монастырской часовне пару месяцев тому назад). Заблудившаяся улочка Но самое “моё” (лишь недавно мною открытое) место в Лондоне – это, конечно, Ely Place – маленькая и, на первый взгляд, ничем не примечательная улочка-тупик в районе Holborn. Даже многие специалисты по лондонской истории не знают (сам их спрашивал), что улочка эта не относится к Лондону географически, что правильный её почтовый адрес: “Ely Place, Holborn Circus, London, Cambridgeshire” (!) и что лондонская полиция не имеет там (на этой улочке) никаких полномочий. А всё потому, что ещё в 16-м веке купили её и построили на ней свою  резиденцию-дворец могущественные епископы из города Ely (что и впрямь находится в графстве  Cambridgeshire), которым, по каким-то своим епископским соображениям, необходимо было оставаться на своей исконной территории даже во время миссионерских наездов в столицу. Странный анахронизм этот пережил века, и до сих пор граница между Лондоном и “не-Лондоном” в центре Лондона проходит через старинный (и скрытый от досужих глаз) маленький паб  “Ye Olde Mitre”, где подают самые дешёвые и самые вкусные в Лондоне сэндвичи-тосты.  Я частенько ходил и хожу туда (на эту улицу, да и в паб тоже) в минуты сомнений и хандры, и каждый раз возвращаюсь обновлённым. Отчего? Да, наверное, оттого, что   странный “перемещённый” статус этой улочки, находящейся одновременно и в Лондоне и вне его, напоминает мне о собственной “перелётной” судьбе. А потом – как сквозь огромный запотевший бокал - я иду по слегка туманным (расплывчатым – как на тех старых открытках) улицам Лондонского Сити, по выходным дням просторного и похожего на квартиру близких друзей, откуда убрали всю лишнюю мебель.... Видно, настала пора опять возращаться мне в Лондон. А книга о нём – что ж, она подождёт. До следующего моего отъезда... Купить книгу
ВИталий ВИтальев - культовый писатель и журналист, в прошлом спецкор журнала «Крокодил», лауреат премии «Золотой теленок» «Литературной газеты». С 90-х годов живет и работает в Британии и пишет по-английски. В разные годы был штатным колумнистом газет The European, The Guardian, The Daily Telegraph, The Herald, редактором журнала E&T. Виталий автор четырнадцати книг, написанных по-английски и переведенных на многие языки, в том числе на немецкий, японский, итальянский и русский. С 2018 года - он является действительным членом (Fellow) Королевского Географического Общества. Всю свою творческую жизнь он исследует мир, много путешествует и пишет о своем опыте. Его лучшие работы теперь собраны в один том The Bumper Book of Vitali’s Travels: Thirty Years of Globe-Trotting (1990 – 2020), позволяющий читателям самостоятельно исследовать многие уголки планеты, которые он посетил. Некоторые главы книги перекликаются с незабвенными колонками “ВИВИсекция”, которые Виталий Витальев публиковал в газете Лондонский Курьер.